Эдна О`Брайен - Деревенские девчонки

– Вечера становятся короче, – обречённо отметила я.

И тут же поймала себя на том, что произнесла это точно так же, как, бывало, говорила мама. Это совпадение испугало меня, мне вовсе не хотелось повторить её печальную судьбу.

– Расскажи нам о себе, – попросила Цинтия. Она была оживлена и полна энтузиазма.

– У тебя есть дружки? – спросила она. «Он уже в возрасте», – подумала я.

Мне представилось странным говорить о нём, как о дружке, так как мне самой было в конце концов лишь немногим больше четырнадцати. Но наша прошлая жизнь в Лимерике казалась мне теперь сновидением.

– А у тебя они есть? – спросила её Бэйба.

– Ага. Он такой необычный. Ему девятнадцать, работает в гараже. И у него есть свой собственный мотоцикл, Мы с ним ходим на танцы и вообще встречаемся, – ответила она.

Её голос звенел от восторга. Эти воспоминания доставляли ей радость.

– Ты живешь с ним? – грубовато спросила Бэйба.

– Как это живёшь? – переспросила я.

Меня озадачило такое употребление этого слова.

– Это значит занимаешься ли ты с ним любовью, – быстро и нетерпеливо ответила мне Бэйба.

– Это так, Цинтия? – спросила я.

– Что-то вроде, – улыбнулась она в ответ.

В её улыбке, как в зеркале, отразились их поездки на мотоцикле, когда у неё на голове трепыхалась красная косынка, по деревенским дорогам, поросшим фуксией; её руки, обнимающие его сзади. И её серёжки, болтающиеся от ветра.

– Крепче, держись крепче, – не уставал говорить он. Она повиновалась ему. Цинтия была отнюдь не ангелом, но уже просто очень и очень взрослой.

Мы сидели в лёгкой летней беседке на вершине холма и смотрели, как другие девочки гуляют группами по три-четыре человека. В одном углу беседки лежали садовые скамейки а на полу грудой были свалены садовые инструменты.

– А кто ими работает? – спросила я.

– Монахини, – ответила Цинтия, – теперь у них нет садовника.

И она усмехнулась каким-то своим мыслям.

– Почему ты смеешься? – меня разбирало любопытство.

– Садовник в прошлом году сбежал вместе с монахиней. Она всё время пропадала здесь, помогала ему ухаживать за садом, сажать цветы и всё прочее, так как же им было не влюбиться! И она убежала.

Услышать такое мы даже не предполагали. Бэйба подалась вперед всем телом в надежде услышать что-нибудь столь же необычное.

– И как ей это удалось? – спросила она Цинтию.

– Перелезла ночью через стену. Бэйба принялась напевать:

«И когда взойдёт луна, встанет над коровником, дожидайся ты меня у чёрного хода».

– А он женился на ней? – спросила я.

Я поймала себя на том, что дрожу всем телом, горя желанием услышать окончание всей этой истории; дрожу потому, что желаю влюблённым счастливого завершения их романа.

– Нет. Мы слышали, что он бросил её через несколько месяцев, – небрежно бросила Цинтия.

– О, Боже! – воскликнула я.

– Чего уж там! Она отнюдь не была красоткой, когда лезла через стену, чтобы сбежать с ним. Редкие волосы и всё прочее… Это не играло роли, когда она была монахиней, носила одеяние и выглядела загадочной. Как мне помнится, платье, в котором она сбежала, было совершенно деревенским.

– А чьё это было платье? – спросила Бэйба. Она всегда отличалась практичностью.

– Мэри Даффи. Она в этом году староста. Та монахиня была ответственная за рождественское представление, и Мэри Даффи принесла из дома платье, чтобы сыграть в нём роль Порции. После представления платье висело в гардеробной, а в один прекрасный день исчезло. Я думаю, что его взяла эта монахиня.

Зазвонил монастырский колокол, оторвав нас от беседки, от запаха глины и от наслаждения рассказами о всяческих тайнах. Всю дорогу обратно в школу мы бежали бегом, и Цинтия предупредила нас, чтобы мы ничего никому не рассказывали.

В этот вечер, перед отходом ко сну, Цинтия поцеловала меня на ночь. И потом она целовала меня каждый вечер. Нас бы убили на месте, если бы это увидела кто-нибудь из монахинь.

Но нас видела только Бэйба, и она была уязвлена. Она туг же скрылась в спальне, а когда я подошла к её кровати, чтобы шёпотом пожелать ей спокойной ночи, она поглядела на меня каким-то затравленным взглядом.

– Все эти разговоры о старом мистере Джентльмене были только шуткой, – призналась она.

Она стала умолять меня не брать с нами на прогулки Цинтию и не делать её участницей наших бесед. Мне кажется, именно в этот вечер я перестала бояться Бэйбу и отправилась спать совершенно счастливая.

Девушка, чья кровать стояла голова к голове с моей, что-то жевала под одеялом. Я отчётливо слышала её чавканье. Довольно долго я ждала, что мне от неё что-нибудь перепадёт, потому что я взяла свой пирог в трапезную и разделила его на всех. Хотя, по правде сказать, я сделала это не из искреннего желания подкормить их, но из-за страха. Из-за страха, что меня застанут жующей в одиночку, а потом за это подсунут в мой шкафчик мышь. Хикки всегда уверял меня, что девушки, которые боятся мышей, боятся и мужчин.

Моя соседка всё жевала и жевала. В конце концов я уже отчаялась заснуть. Я уже была готова попросить у неё кусочек, но тут вспомнила, что у меня в косметичке есть палочка жевательной резинки. Дома мне приходилось жевать её и я помнила её мятный вкус. Я ощупью достала её, оторвала кусочек и положила на язык. От вкуса мяты голод чуть притупился.

Я начала засыпать, думая о том, стоит ли мне написать ему. Интересно, читает ли его письма миссис Джентльмен?

Глава десятая

Шло время. Дни отличались друг от друга только тем, шёл ли на улице дождь, опадали ли с деревьев листья, или появлялась ли наша преподавательница математики в новой вязаной шали. Её прежняя шаль позеленела от древности и истрепалась по краям. Новой шалью она гордилась и, когда входила в ней с улицы, всегда стряхивала с неё капельки дождя и вешала её сушиться на батарею отопления. Центральное отопление у нас уже включили, но батареи были едва тёплыми. Поэтому на переменах мы с Бэйбой грели руки на той батарее, которая находилась у самого нашего стола. Бэйба сказала, что мы рискуем обморозиться, а кое-кто в самом деле простудился и заболел.

Бэйба держалась тише воды ниже травы, так как любимицей монахинь она не стала. Однажды она даже провела в виде наказания три часа на коленях в часовне, потому что сестра Маргарет услышала, как она произнесла всуе имя Божье. Она не блистала умом на занятиях, хотя в разговорах с нами на переменах всё обстояло как раз иначе. По результатам еженедельных контрольных я стала первой ученицей, но напряжение, которого мне это стоило, едва не доконало меня. Да ещё и вечная боязнь потерять своё место на следующей неделе. Поэтому я порой занималась даже в постели при свете ручного фонарика.